Пыль на проселочной дороге была не серой, а именно бежевой, того теплого оттенка, что напоминал сливки или старый, пожелтевший от времени кружевной воротничок. И по этой дороге, под аккомпанемент стрекочущих кузнечиков, катились они – детские бежевые велосипеды. Их цвет был выбран не для красоты, а из практичности: на таком не так заметны царапины от падений, следы от цепких веток ежевики у канавы, брызги из лужи после недавнего дождя. Это был цвет первой самостоятельности, терпеливый и неброский, готовый стерпеть все следы познания мира.
Ручки тормозов, еще слишком большие для маленьких ладоней, были обмотаны изолентой – черной и липкой. Кто-то из отцов или старших братьев постарался, чтобы металл не натирал кожу. Зеркальце заднего вида, кривое и болтающееся, показывало не столько дорогу позади, сколько кусочек неба, пятно собственного уха и мелькающие следы колес. Оно было скорее атрибутом, символом серьезной машины, чем функциональным устройством. На него смотрелись, корча рожицы, замерев на обочине, а не перед тем, как совершить маневр.
Седло, подпружиненное, с потрескавшимся кожзамом, хранило тепло. Оно было прогрето не только солнцем, но и энергией бесконечного движения. На нем можно было сидеть прямо, как солдат на параде, а можно – съехав на самую заднюю точку и откинувшись, крутить педали медленно и лениво, слушая, как трещит трещотка в задней втулке. Этот звук был саундтреком лета: ритмичный, сухой, успокаивающий. Он отмерял время, которое тогда казалось бесконечным, растягивая послеобеденные часы в целую эпоху.
Спицы в колесах, когда велосипед разгонялся, сливались в сплошной мерцающий круг, похожий на крылья стрекозы. А на солнце бежевая краска отливала легким золотом, особенно на изгибах рамы, там, где она была чуть толще и глаже. Рама эта была не просто конструкцией; это была основа вселенной. За нее цеплялись, перебрасывая через нее ногу, ее обнимали, ведя велосипед рядом по тропинке, на нее привязывали палку, чтобы та болталась и стучала по спицам, имитируя мотор.
В корзинке спереди, плетеной из гибкого пластика, лежало самое важное: несколько гладких камушков, найденных у речки, пустая стеклянная бутылка из-под лимонада для какого-то будущего, но так и не реализованного проекта, и скомканная фуражка от солнца. Иногда туда сажали кота, который терпеливо переносил короткую поездку, а потом спрыгивал на первом же повороте. Корзинка гремела и скрипела на каждом бугорке, но без этого звука велосипед казался бы немым, неживым.
Цепь была закрыта щитком, но сквозь его трещины все равно просачивалась черная масляная смесь. Она пахла железом, дорогой и чем-то бесконечно взрослым. Этот запах въедался в пальцы после попытки поправить соскочившую цепь – первой, пусть и неудачной, попытки починить что-то своими руками. На педалях стирался рельеф, они становились гладкими и скользкими от частого использования, особенно по краям, где резина сходила на нет, обнажая блестящий металлический стержень.
Бежевый велосипед https://www.kant.ru/catalog/velosipedy/bikes/children/bezhevye/ не был быстрым. Он был надежным. Он не стремился обогнать ветер; он позволял его почувствовать. Ветер обтекал лоб, забирался под майку, надувая ее парусом, и шептал что-то на ухо, пока колеса мерно отбавляли версты знакомой, но от этого не менее волшебной округи. Он знал все кочки на пути к речке, все ямы у старого гаража, тот поворот, где нужно было привстать на педалях, чтобы не удариться об асфальт.
А вечером, когда солнце клонилось к лесу, окрашивая небо в те же бежево-розовые тона, велосипед останавливался у порога. Его прислоняли к стене дома, и последние лучи света ласкали раму, высвечивая новые, сегодняшние царапины. Он тихонечко остывал, издавая едва слышные щелчки. Он ждал. Завтра дорога снова позовет, пыльная и бесконечная, а бежевые бока вновь замерцают в солнечных бликах, увозя детство все дальше и дальше от порога, к новым горизонтам, которые тогда казались краем света.